время колдунов и ведьм. Догадаться, кем устроен сей дьявольский спектакль.
Нет, не агент преисподней, не сумасшедший ученый, не старик и вовсе не еврей стоял передо мной. Но где мне было тогда узнать, кто!
Есть на свете удивительные зеркала.
— Вас что-то смущает, Сережа? Смелее! Разве я похож на врага рода людского?
Я сделал все, что мог — промолчал. Этого оказалось достаточно. Книжник затарабанил пальцами по черепушке, развалил фолиант, зачастил:
— Здесь вам не антураж для сытых дамочек. Астролог, Мысленник, Кудесник, Кости волшебные, магнетизм и волхвование фармазонов — все это лишь введение в тайны этого тома. Никакой оккультности и дешевой хирологии. Гормоны мечты суть выделения обычных желез, а железа — такой же внутренний орган, как почка. Подумаешь, почка! (Расшвырялся моими почками старик.) Перед вами чистая наука! Симбиоз высшего знания и тайной физиологии мозжечка. Позитивное скрещивание теллурических вихрей и слияние семи аспектных центров микрокосма. Абсорбция толерантной ментальности и ее апробация в лунных фазах. Знаете, кто я? Не знаете! А я астральный эндокринолог, если хотите, простой зодиакально-депрессивный хирург.
Хирург приступил к операции.
Швырнул кости — выбросил две двойки. Возжег свечи, начертал в воздухе звезду магов, мелькнул хищным профилем. Выдернул из рукава звездную карту, разорвал ее в клочья, затолкал в череп. Ударил в бубен и закружил в жизнерадостном танце, гнусавя мантры да звеня колокольцами. Затем хирург хлебнул из горла, натянул брезентовые рукавицы и стал целить пожарным рукавом мне в рот.
Вдруг зодиакальный живодер озабоченно зацокал языком, подскочил к фолианту.
— Йо-йо, чуть не забыл! Для безболезненного отделения дряблой субстанции необходима деструкция кармы в момент утери восьмеричности.
— Чего?
— Гм, подлость требуется. За шесть часов до операции вам надо совершить хотя бы одну мелкую пакость.
— Расслабься, батя. Все о'кей.
— Какой славный молодой человек! Укольчик, секундочку потерпим.
Он стал ловко в меня вправлять пожарную кишку, прильнув к экранчику на другом ее конце, и вовсю орудуя никелированными рычагами.. Через миг я был растянут по трубе Уренгой-Помары-Ужгород. Свет стал ал, летел кусками. Весь мир свернулся в тарелку, упал со стола и разбился на черные квадраты. А в груди заскребла зверушка. Зверушка визжала, вертелась, царапалась, а ее упрямо тянули крючком. Зверушка захныкала. Я же знал: никакая это не зверушка, а моя собственная душа. Мир кувыркнулся через темноту. Загоготал торжествующе Марк Соломонович, задрал голову в кровавом нимбе и принялся запихивать себе в глотку что-то пищащее. С кривых клыков книжника на подбородок струились алые капли.. Но здесь свет свернулся в берестяной свиток и канул в бездонную черную воронку, разверзшуюся в моей груди…
Я хватал воздух выпотрошенной рыбой, а надо мной хлопотал старик — добрая душа. Куда и делись глаза-жестянки — Марк Соломонович ласкал меня очами и отпаивал, не жалея, вонючим зельем из штофа темно-изумрудного стекла. Заодно ворковал, что, мол, за операцию и спасительное зелье с меня бы надо изрядно вычесть. Милейший старик. Я тогда подумал: он пытается залить сосущую черную воронку у меня в груди. Но я ошибался.
На улице долго не мог сообразить, куда идти, обвыкая хребтом к смертельной тяжести пустоты. К безразличию. Вдруг в алом квадрате возникло лицо книжника, только теперь это был мужчина вполне средних лет. Миг таращился книжник в темноту и сгинул. Интересно, за чей счет он так помолодел? Впрочем, и это мне было уже все равно.
Ночь длилась сто лет.
Водянистый утренний свет стоял в окнах. Невольно мои губы прошептали:
— И это все?
Деньги горкой лежали на столе. Малеванная, резаная, бумажная святыня, со всех сторон обмусоленная мечтами и слюной человечества. Почему так говорю? Плевать я хотел на деньги. Лишь бы затянулась сосущая черная воронка в груди.
Пачки по карманам — и вперед, в Замоскворечье, где дернул меня черт довериться книжнику. Шагая по Климентовскому, чуть не угодил под машину. Пустяки — всего-то стал дальтоником. Нежданное упрямство подгоняло меня — и ничего. Магазин растаял под ночным дождем. А перед глазами кружили одни и те же старинные улочки, в голове — одни и те же вопросы. Не прихватил ли резвый старик всю мою душу? Кто он на самом деле? С какой стати помолодел? Ко всему неотвязная мысль угнетала меня: я не понимаю чего-то самого главного. И все блукал по переулкам, по вопросам…
Миг — и в чистеньком дворике грибом нарисовался мой магазинчик. Вчерашнего объявления не было и в помине, только сгорбленные клиенты с понимающим видом нюхали пыль веков. За кассой похожая на черепашку девчонка в очках уткнулась в тетрадку. Скучища. Звенела муха. Очкастая черепашка по листику дожевывала свой конспект.
— Здрасть, здесь Марк Соломонович?
«Какой-такой Марк Соломонович?» — ждал я встречного вопроса, но случилось чудо. Черепашка кивнула на кабинет директора. Сжав в кармане отвертку, я шагнул в полумрак. Марк Соломонович что-то писал. Пачки полетели на стол. Кучерявая шевелюра книжника удобно устроилась в мою ладонь.
— Все отменяется, батя. Вер-ни гор-мо-ны! Да-вай меч-ту!
— Мо-о-дой че-о-век, мы про-одаем мечты, но в типо-о-графском виде…
Я задрал башку: тьфу, это был не он.
— Ладно. Извини, дядя, с дружком тебя спутал.
Растолкав плечистых жлобов, проштамповавшихся в дверях, я вылетел вон. Хорошо, бабки прихватил.
Ноги сами привели в пивбар. День стартовал, и кореша вовсю боролись со всемирным законом Ньютона. Благороднейшее дело, а я, крепкий, здоровый мужик, ничем не мог помочь корешам. Отворотным зельем опоил меня из темно-изумрудного штофа проклятый книжник. Прощай, водка. Афидерзейн, пиво. Чем теперь зальешь сосущую воронку в груди? Хоть плач от обиды. Мечта украдена, спиться невозможно — жизнь потеряла всякий смысл. Давай, парень, бросай монетку, выбирай: или режь вены, или становись обывателем.
Мой жребий определила вернувшаяся на второй день жена. Как она о деньгах узнала? И долго еще игра света на каменистых тропках чудилась мне в глубине полировки, и солнце июльской Ялты сияло в лаке новой мебели, и зазывный смех подружек-хохотушек издевательски звенел в ушах… Семья наша теперь считалась образцовой. Жена говорила, что никогда не была так счастлива со мной, только по ночам почему-то выла. Работать вернулся я в родное СМУ-15; из театра, как меня не упрашивали, рассчитался (если честно, не сильно и упрашивали).
Дни замельтешили словно в счетчике валюты, упаковываясь в пухлые пачки годов. И все это время я кормил черную воронку в груди надеждой на встречу с моим губителем. Пусть меня не отпускало чувство, что самого главного я так и не понял, но свои три вопроса знал четко. Мечта или душа утеряна мною? Кто ты, Марк Соломонович? За чей счет помолодел, старик? Всего три вопроса задам я книжнику, а после вырву украденное из его груди.
По пыточному делу мною была собрана целая библиотечка. Изысканность мастеров заплечных дел маньчжурской династии Цин, здравый примитивизм гестаповцев, животрепещущий напор подручных Генриха Инститориса, славнейшего и ученейшего инквизитора-молотобойца, моцартианская естественность чекистских приемов — все было близко моему общемировому славянскому духу. Эрудицию отметили? Удивительно, но нашлись интересные книжонки и на другие темы. От нечего делать я закончил техникум. Стал прорабом. Поступил на заочный в институт и быстро выяснил: простоватым парнем был я в молодости. Как все. Пивбары, гитара, карты проклятые, попса, журнал — только на пухлых коленках попутчицы в электричке. На уровне журнальчика или чуть выше, все мои культурные потребности тогда и удовлетворялись.
Именно образование помогло ответить на первый вопрос из трех. Старик не взял лишку. Сосущая воронка в груди и была осиротевшей без мечты душой. Мечта… искра зажигания любви, ее цвет. Маньеристской метафорой мне не дано было блеснуть в те годы. Нынче, откинувшись на пуфике эпохи Людовика Х1У и лицезрея подлинник Боттичелли, я бы сравнил мечту разве что с волшебными красками моего великого флорентийца Сколь ничтожна баксовая цена холста без них!
Откуда столь разительная перемена в судьбе? Настало золотое время прорабов! А когда кооперативная песнь песней смолкла, я перепрыгнул в министерство, где в карьер освоил чиновный серфинг на столе — искусство использовать очередной исходящий девятый
